.
Национальный информационный центр по науке и инновациям
01 марта 2010
http://www.strf.ru/material.aspx?d_no=27920

Модернизация России, или пессимистичные заметки оптимиста
Судя по публикациям в прессе, всевозможным круглым столам, авторитетным докладам и прочим экспертным обсуждениям, модернизация становится «знаком времени», «словом эпохи». Модернизироваться Россия должна здесь и сейчас, другого столь уникального шанса для нашей страны может и не быть. Возможно, это так. Ещё более вероятно, что в погоне за статусом мировой державы мы в очередной раз забудем о людях, и тогда модернизация обречена если не на провал, то на неудачу.

Светлана Синявская

Если русские пьют кока-колу,
это вовсе не означает,
что они мыслят подобно американцам
Сэмюэл Хантингтон

Правительство всё-таки единственный Европеец в России
Из письма А.С. Пушкина

Цель или средство?

Из послания Дмитрия Медведева Федеральному собранию: «В основе моего представления о будущем – глубокая убеждённость в необходимости и возможности обретения Россией статуса мировой державы на принципиально новой основе. <…> В XXI веке нашей стране вновь необходима всесторонняя модернизация. И это будет первый в нашей истории опыт модернизации, основанной на ценностях и институтах демократии. Вместо примитивного сырьевого хозяйства мы создадим умную экономику, производящую уникальные знания, новые вещи и технологии, вещи и технологии, полезные людям».

А что, если всё-таки наоборот? Что, если «умная экономика» и «всесторонняя модернизация» — должны стать вовсе не целью, а только средством, например, повышения благосостояния граждан?

Германия, 1940-е годы. Людвиг Эрхард, будущий канцлер ФРГ, пишет трактат «Благосостояние для всех». Под «всеми» в данном случае понимались немцы, живущие в нищей и разбомбленной Германии, а не их правнуки. Япония, 1960-е годы. Правительство ставит цель — до боли, казалось бы, знакомую! — удвоить за 10 лет… но не ВВП, а национальный доход на душу населения.

Помнит ли уважаемый читатель, когда российское правительство ставило перед собой и страной цель — первоочередную — повысить благосостояние всех граждан? Может быть, именно поэтому по уровню дохода на душу населения мы занимаем 75 место, расположившись между Мексикой и Чили?[1] Трудно понять, но с упорством, достойным лучшего применения, правительство страны всегда ставило иные задачи. Ценой невероятного напряжения многомиллионная страна догоняла, перегоняла, модернизировалась, индустриализировалась, европеизировалась, американизировалась, становились рыночной, плановой, снова рыночной (стала ли?).

Во всех этих реформаторских надеждах обрести «статус мировой державы» лежит незыблемое представление об отсталости России. Представление, с которым можно поспорить, и лучше всего это сделать с помощью аргументов известных экономистов. По мысли профессора Новосибирского государственного архитектурно–строительного университета Рифата Гусейнова, «отсталая» Россия как-то умудрилась сохранить независимость, экономически освоить огромные территории, построить тысячи городов: « <…> нет смысла (да и основа­ний) преувеличивать или преуменьшать степень промышленной и тор­говой развитости нашей страны. Россия никогда не занимала первых мест в воображаемом рейтинге европейских и азиатских стран, но ни­когда и не плелась в хвосте мирового прогресса. Мы всегда находились (и сейчас пока находимся, несмотря ни на что) на прочных средин­ных позициях в экономическом развитии, достаточных для того, что­бы строить сотни городов, содержать многочисленную армию и не ме­нее многочисленную аристократию и её челядь <…>».

Академик РАН Виктор Полтерович полагает, что для общественного комплекса отсталости нет оснований: «Россия значительно позже встала на путь технического развития, оттого и отстаёт. В определённом смысле мы просто моложе Запада». И намного моложе. Английская буржуазная революция достигла своей наивысшей точки в 1649 году. На Руси в это время произошло окончательное закрепощение владельческих крестьян. Поэтому нет ничего удивительного в том, что российский уровень душевого ВВП был достигнут Великобританией 40 лет назад, а США примерно 50.

Надо отметить, что комплекс отсталости — штука небезобидная и даже опасная. Неустанное завышение возможностей приводит к огромному напряжению сил, долго во «вздыбленном» состоянии страна находиться не может. Реформы, начинаемые с рвением, постепенно сворачиваются, а у людей вырабатывается (выработался!) стойкий иммунитет против «революций сверху», что делает проблематичным успешное завершение кардинальных преобразований. Посмотрите, например, сколько появилось в Интернете литературных шаржей (порой, весьма наблюдательных) на статью Дмитрия Медведева «Россия, вперёд!».

Боюсь, что имея за плечами такой багаж несбывшихся надежд, мы и модернизации «по Медведеву» сумеем устроить «тихий саботаж». При всей внешней активности, разумеется.

В лучших традициях?

Активность в деле модернизации легче всего проявить, конечно, журналистам и экспертам самого разного ранга. Отрадно, что эта уважаемая часть общества в большинстве своём не наступает на грабли 1990-х и советует реформаторам помнить о том, что не любое растение прививается на российской почве. Не буду исключением и приведу две цитаты, позволяющие наглядно увидеть силу наших традиций.

Первая: «Мы так и не избавились от примитивной структуры экономики, от унизительной сырьевой зависимости, не переориентировали производство на реальные потребности людей. Привычка жить за счёт экспорта по-прежнему тормозит инновационное развитие», — говорит Дмитрий Медведев в своём в послании 2009 года.

Вторая: «И чем к нам возить полотна из наших материалов зделанных, то лучши нам к ним возить готовые полотна. <…> Я чаю, что мочно нам на всю Еуропу полотен наготовить и пред их нынешнею ценою гораздо уступнее продавать им мочно. И чем им от наших материалов богатитися, то лучши нам, россианам, от своих вещей питатися и богатитися. Токмо трудно нам заводи завести да установити те дела, а егда руские люди паучатца и дела сия установятца, то не вполы им ставитца», — пишет Иван Посошков Петру Великому в своем труде «Книга о скудости и богатстве» в 1724 (!) году.

А вот таблица расходов казны в 1734 году, взятая из «Истории экономики России» Рифата Гусейнова, который предлагает сравнить «хотя бы два пункта: первый и двадцать пятый» и понять, что Россия — страна традиций. Традиции воспроизводятся и в способе хозяйствования:  ещё восточные славяне предпочитали экстенсивный путь и пренебрегали интенсивным — благо, недостатка в земле они не испытывали; да и торговали они тем, «чем торгуют сейчас россияне — предметами добывающих, а не перерабатывающих отраслей: мехами, медью, воском, да рыбой».

«Умная экономика» и «всесторонняя модернизация» — вовсе не цель, а только средство, например, повышения благосостояния россиян

Расходы казны в 1734 году
Статья расходов Сумма, рубли
1 На содержание двора 280 000
2 На содержание императорской конюшни 100 000
3 В комнату принцессы Анны Леопольдовны 6 000
4 Пенсия вдовствующей маркграфине бранденбургской Марии Доротее, сестре покойного мужа императрицы герцога курляндского 10 000
5 Пенсия вдовствующей герцогине саксен-мейнингской Елизавете-Софии, свекрови императрицы 10 000
6 Пенсия другой сестре покойного герцога — Елеоноре брауншвейг-бевернской 12 000
7 Пенсия вдовствующей княгине Амалии Луизе 10 000
8 Царю грузинскому Вахтангу Леоновичу и его брату царевичу Симеону 29 111
9 Коллегии иностранных дел на министерские, курьерские и калмыцкие дачи 102 200
10 В две Академии — Наук и Адмиралтейскую 47 371
11 В Медицинскую канцелярию 16 006
12 В Адмиралтейство 1 200 000
13 В артиллерию 370 000
14 Лейб-гвардии на четыре полка 402 112
15 Лейб-гвардии на Московский отставной батальон 13 176
16 На Мекленбургский корпус 13 249
17 На полки Низового корпуса, которые на подушный сбор не положены 422 520
18 На содержание полевых драгунских шести полков 175 557
19 Нерегулярному войску 141 525
20 Кабинет-министрам, сенаторам, коллежским президентам, членам и прокурорам 96 082
21 Приказным и нижним служителям 153 688
22 На расходы по учреждением 17 072
23 Канцелярским, таможенным да портовым служителям и обер-директору 14 332
24 В московской полиции и в пяти комиссиях членам офицерам и приказным служителям 9 748
25 Геодезистам и школьным учителям 4 500
26 В губерниях и провинциях на канцелярские расходы и на прогоны 14 465
27 Арестантам и ссыльным - кормовых 1 746
28 В Ревельской губернии, Выборгской провинции и в Нарве с привозной заморской соли, которые отсылаются в Соляную контору 14 792
29 Ружникам, придворным, протодьякону, уставщику и певчим, жалованье, нищим и на отопление богаделен 41 876
30 На пенсионные дачи 38 096
31 На строения 256 813
Сумма 4 040 570

Итак, плохо ли, хорошо ли, но российская экономика — экономика традиционная. В таких экономиках удачная модернизация не сопровождается вестернизацией. В работе «Запад уникален, но не универсален» Сэмюэл Хантингтон пишет: «Китай воспринял буддизм, но не стал “индианизированным”, напротив, произошла китаизация буддизма. Лозунги: “китайские знания для фундаментальных принципов, а западные зна­ния для практического использования” или “японский дух, западная техника” отвечают характеру восточных обществ. Примеры же Петра Первого и Мустафы Кемаля Ататюрка показывают возможность появ­ления “разорванных” стран, не уверенных в своей культурной идентич­ности».

В традиционных  экономиках роль государства гипертрофирована[2], система инерционна к любым реформам, нет широкого поля для развития рыночных конкурентных механизмов. Пётр Первый (преобразования которого привели к тому, что население России уменьшилось на 20 процентов), Екатерина Вторая, Александры Первый и Второй, Сергей Витте, Пётр Столыпин, Ленин, Хрущев, Косыгин, Горбачёв, Гайдар, Ельцин — все они, так или иначе, пытались привить России рыночные реформы на западный образец. Но вот догнать Европу по показателям социально-экономического развития России не удавалось, впрочем, как и преодолеть все хронические болезни нашей экономики («проклятую сырьевую зависимость», низкую конкурентоспособность продукции на мировых рынках и пр.).

Почему же все модернизации прошлых лет — при всех их достижениях! — оставались незавершёнными, приводили к усилению роли государства в экономике, а их «изъяны перевешивали отдачу от позитивных перемен»?[3] Может быть, потому, что в погоне за статусом или даже за высокими стандартами жизни приносились в жертву повседневные нужды российского народа, инициативы преобразователей были «их» инициативами, не отвечающими потребностям и желаниям людей. Что ж, это тоже одна из черт традиционной экономики, по крайней мере, на начальных этапах её развития — государство не проникается уважением к отдельной личности, не берёт на себя роль источника её благосостояния, не стремится к гражданскому обществу.

Для общественного комплекса отсталости нет оснований — в определённом смысле мы просто моложе Запада

Окажется ли современная модернизация исключением или и ей не избежать маятникового характера реформ, будет зависеть, прежде всего, от ответа на вопрос: а для чего мы, собственно, хотим модернизироваться? Пока тройка-Русь не даёт ответа, а списать его у соседа, увы, не получится.

Что думают эксперты?

Версий того, к чему должна привести модернизация и как её проводить, довольно много. Сформулируем (безусловно, субъективно) основные положения, «выуженные» из моря докладов на эту тему.

1.     Модернизация — это мобилизация или либерализация?

Мне нравится формула Ильи Пономарёва с соавторами (доклад «Модернизация России как построение нового государства»): либерализация — для гражданского общества, мобилизация — для правящих элит. Заметим, без усиления ответственности мобилизации быть не может. Когда в 1960-е годы в Японии проводили модернизацию, Министерство внешней торговли и промышленности совместно с Банком Японии организовало программу кредитования частных компаний и корпораций на льготных условиях для закупки западных технологий и вывода продукции на мировые рынки. И если предприятие не добивалось к назначенной дате чётко прописанных количественных показателей — объёма проданной продукции и рыночной доли — дотации необходимо было вернуть. Несколько непохоже на наше «освоение средств», правда?

2.     Модернизация — это постиндустриализм или индустриализм?

Пока вся официальная «трибунная» риторика направлена на то, что мы должны строить постиндустриальное общество, экономику знаний, общество модерна. Мол, в Европе и США уже достигли такого уровня развития, что уже чуть ли не «крест поставили на собственной промышленности».

Мне нравится, что авторы большинства докладов — за неоиндустриализацию. Страна не может сформировать экономику знаний, если не использует эти знания в собственном производственно-практическом опыте. Модернизация без индустриализации — миф. Нельзя модернизирующейся стране не уметь обеспечить себя качественными товарами и экспортировать их. Япония с 1960 по 1989 годы увеличила выпуск автомобилей в 19 раз, мотоциклов — в 26, телевизоров — в 38, магнитофонов и аудиосистем — более чем в 45 раз. В середине 1980-х она обеспечивала 82 процента мирового выпуска мотоциклов, 80,7 процента производства видеосистем.

Можно, конечно, из детского сада бежать в академию, но что мы там будет делать?

3.     На какой рынок делать ставку — внутренний или внешний?

Большинство экспертов всё-таки за импортозамещение. Аргумент, что внутренний рынок недостаточен для того, чтобы обеспечить количественные и качественные параметры промышленного роста (сравните с китайским или корейским «чудом») «разбивается» о контраргумент — внешние рынки промышленной продукции заняты, одним из главных факторов конкурентоспособности на них является дешёвая рабочая сила. Выбор в пользу таких внешних рынков означает поддержание режима искусственной бедности населения. Поэтому необходимо ориентироваться на внутренний рынок и вместе с тем занимать эксклюзивные ниши в системе глобального спроса (России предлагается, например, занять такие ниши, как новая энергетика, трансконтинентальный скоростной транзит, экологически ориентированное сельское хозяйство).

4.     Технологии — создавать или заимствовать?

Пожалуй, в этом вопросе у экспертов «согласья нет». Часть справедливо полагает, что «сугубо догоняющая “инноватизация” будет попыткой включиться в почти завершённую гонку», и нам необходимо развивать элементы нового технологического уклада.

Другие (и мне эта точка зрения ближе) полагают, что нам необходимо «широкомасштабное заимствование западных технологий и методов хозяйствования при постепенном наращивании собственного инновационного потенциала. Успех заимствования  зависит от абсорбционной способности  страны — способности распознавать ценность новой внешней информации, усваивать её и применять для коммерческого использования».[4]

5.     Модернизация — как составляющая «национальной идеи».

Почему все модернизации прошлых лет — при всех их достижениях! — оставались незавершёнными, приводили к усилению роли государства в экономике?

Здесь тоже точки зрения весьма полярны. С одной стороны, когда модернизация «попахивает» лозунгами и «насаждением» сверху лучшей жизни, а готовности предприятий поддержать эту идею нет (не из вредности, а из-за изношенных основных фондов), толк от пропаганды и финансовых вливаний будет небольшой. Да и само по себе внедрение новых технологий (производственных, управленческих или бытовых) ещё не гарантия того, что компания сможет получить какие-либо преференции как на рынке, так и в производстве. С другой стороны, российская модернизация, сочетающаяся с повышением жизненного уровня, развитием социальной сферы и культуры, должна стать существенным элементом «национальной идеи», полагает академик Виктор Полтерович и предлагает разбить стратегические планы на краткосрочные этапы так, чтобы генерировать цепочку положительных результатов, убеждая скептиков в успехе всего проекта.

Пожалуй, остановимся. О коррупции, об улучшении качества инвестиционного климата, банковской и судебной системы, систем социального обеспечения и здравоохранения, демографической ситуации мы ещё не раз поговорим в других статьях. Тем более что если решить задачу быстрого экономического роста (я бы даже сказала, экономической зрелости), и институты улучшить будет проще. Главное, принять такую программу преобразований, в центре которой будет человек.

[1]По данным Всемирного банка, 2008 год

[2] Государство в России всегда было крупнейшим собственником. Накануне первой русской революции 38 процентов земель принадлежали государству (в аграрной стране), как и более чем половина лесных массивов, большинство сталелитейных предприятий, университетов, гимназий. «Со второй половины XVII века государство способствовало мо­нополизации внутреннего рынка. Более того, оно само становилось круп­ным монополистом. Неважно, какую именно цель преследовало госу­дарство, допустим, что благую. С точки зрения фиска уж наверняка! Но с точки зрения возможного генезиса “совершенной конкуренции” — губительную! Во второй половине XVII века государство устанав­ливает собственную монополию на вино, икру, рыбий клей, моржовые клыки, нефть, шёлк, медь и даже ревень» (см. «Историю экономики России» Р. М. Гусейнова).

[3]Эксперты Института современного развития отмечают в докладе «Россия XXI века: образ желаемого завтра»: «Каждый виток российских модернизаций прошлых лет при всех достижениях порождал меньшую экономическую конкуренцию и меньшую политическую свободу. Почему-то каждая модернизация оказывалась незавершенной, лишь частично эффективной, её изъяны перевешивали отдачу от позитивных перемен».

[4]Подробную программу заимствований можно посмотреть в докладе В. М. Полтеровича и его коллег «Стратегия модернизации: выход из кризиса на траекторию быстрого экономического роста» или в интервью STRF.ru «Создавать технологии или заимствовать их?»