.
Физфак МГУ в первую половину 50-х
Гинзбург Илья Файвильевич
E-mail:ginzburg@math.nsc.ru

Я учился на физфаке в 1951-56 гг., участвовал в той конференции, о которой пишет С. Ковалева и считаю полезным сделать некоторые добавления к ее тексту.

До сих пор удивляюсь, почему я был принят на физфак в 1951 г., в разгар антисемитской кампании. Мой дальнейший опыт участия в приемных экзаменах однозначно показал, что на вступительном собеседовании (я был медалист) меня активно заваливали, и результатом была оценка "можно принять", эквивалентная "4", которая практически исключала прием в условиях большого конкурса (мне удалось увидеть эту оценку в личном деле в 1956 г.). Разумеется, меня даже не вызвали на беседу при отборе студентов на отделение ядерной физики весной 1952 г.

На первом курсе я довольно быстро понял, что читаемый нам курс общей физики очень малоинтересен, но по крайней мере лектор В.И. Иверонова была вполне грамотным и уважаемым физиком. А вот через год мы узнали, что на одном из потоков лекции первокурсникам читает Курицина, известная многим из нас по семинарам и практикуму как весьма посредственный физик. Семинарские занятия - основу усвоения курса - у нас вел замечательный физик К.А.Туманов. Беседуя со студентами из других групп, я вскоре понял, что некоторые из их преподавателей просто малограмотны, не умея разобраться в простейших вопросах, задаваемых студентами. Уже на втором и третьем курсах та же судьба постигла и меня. Наш преподаватель по общей физике нередко удивлял своеобразием высказываний, противоречащих основам физики. Так, он заявлял, что не всякий вектор можно раскладывать по компонентам. На первом экзамене по общей физике я получил "4", поскольку не дал нужного экзаменатору ответа на важный в тогдашних философских дискуссиях схоластический вопрос, "реальны или фиктивны силы инерции".

Поступая в МГУ, мы не понимали, что после разгрома школы Л.И. Мандельштама на физфаке МГУ почти не осталось настоящих учёных. Многие курсы были архаичны, нередко они излагались на низком уровне. Единственный достойный учебник по механике (в курсе общей физики) того времени - курс С.Э. Хайкина - был фактически запрещён. Нам активно не нравились начальные курсы механики и молекулярной физики. Большой курс термодинамики (Семенченко) не оставил значимых следов у большинства слушателей. Первая часть годичного курса механики на 2-3-м курсах (ее нам начал читать А.М. Лаврентьев) почти ничего не добавляла к тому, что мы узнали на первом курсе. В то же время семинары по аналитической механике и по квантовой механике у нас вёл замечательный преподаватель В.Д. Кривченков. В других группах уровень преподавания этих курсов был значительно ниже. Нам нравился общий курс физики электромагнитных явлений, читавшийся С.Г. Калашниковым, и только приехав в Новосибирск и познакомившись с соответствующим курсом Г.И. Будкера в НГУ, я понял, что и читавшийся нам курс устарел, отвечая на вопросы, которые казались трудными за 30-50 лет до нас. Старшекурсники рассказывали, что несколько лет назад (в 1949?) Л.Д. Ландау попытался стать профессором физфака, и на заседании Совета не прозвучало ни одного голоса ПРОТИВ, но и при голосовании он не получил ни одного голоса ЗА.

При всём том система обучения, разработанная школой П.Н. Лебедева - Л.И. Мандельштама, оказалась замечательно устойчивой. По её задачникам и программам даже малограмотные преподаватели неплохо выучивали на семинарах и не очень сильных студентов. Важность разработанной методики я осознал позднее, работая в Новосибирском университете, где поначалу хорошие преподаватели не обеспечивали достаточного уровня обучения "середняков" (этот недостаток в НГУ давно преодолен).

Мой друг И.Л. Бекаревич с первого курса привил мне интерес к философским вопросам физики, как они тогда понимались. Будучи тогда правоверными марксистами, мы честно законспектировали книги Ленина и Энгельса и жадно читали и конспектировали статьи в журнале "Вопросы философии". Наконец, нам попалась статья известного физического философа Максимова, подвизавшегося и на физфаке, где обсуждался вопрос: Камень бросили вниз из окна движущегося поезда. В системе отсчета, связанной с поездом, камень падает вертикально вниз, по отношению к неподвижной земле камень летит по параболе. Какое же движение истинно? Автор нашел ответ на свой вопрос (уж не помню какой). Нам стало ясно, каков уровень современных философских дискуссий, и мы прекратили чтение этого журнала. Мы посещали и заседания философского семинара физфака (или Ученого Совета - не поручусь за название). В частности, глубокое впечатление (омерзение) оставил семинар, где Н.С. Акулов обвинял Н.Н. Семенова в том, что тот украл у него (Акулова) теорию цепных реакций, и председательствовавший декан А.А. Соколов, не пресекая вполне абсурдных обвинений, только жалобно повторял: "пожалуйста, без ненаучных выражений".

В сентябре 1953 г. МГУ переехал в новое высотное здание на Воробьёвых горах. Москвичи стремились посмотреть, что там - внутри советского небоскрёба, но в университет пускали только по пропускам. Студент К. пригласил к себе родственника. Тот посидел у него в комнате, потом вышел в холл, побеседовал со студентами и ушел. А через несколько дней студента К. приказом по факультету изгнали из общежития за приглашение посторонних людей в общежитие. Этим "посторонним" для физфака человеком был Л.Д. Ландау.

В такой обстановке первые выступления на конференции с призывом к изменению существующего положения получили всеобщую поддержку участников. Основная формула протеста была: нас учат не тому и не те. Не очень точная, эта формулировка вызывала протесты некоторых вполне уважаемых преподавателей математики, но мы не хотели отказываться от нее. Многие детали проведения конференции живо изложены в статье С. Ковалевой. Кое о чем я либо забыл, либо не знал тогда (основным двигателем протеста были пятикурсники, а я был третьекурсник). Так, я с удовольствием узнал, что существенную роль в процессе играл весьма уважаемый нами парторг нашего курса Н. (Юра) Бухардинов. Но вот в лидерстве настоящих и будущих комсомольских секретарей (о котором говорят ИХ рассказы) я глубоко сомневаюсь. Парторганизация физфака после событий почти не изменилась, а она контролировала выбор комсомольского секретаря. Как она могла согласиться на избрание человека, который выступил против нее? С. Ковалева вспоминает, что серьезная борьба разгорелась вокруг адресата письма - постановления конференции. Мы считали необходимым направить письмо главному арбитру того времени - ЦК КПСС. В кулуарах вспоминали, что подобный протест пытались выражать за несколько лет до этого (1950?), но он затух в коридорах МГУ. (Поэтому наивно думать вместе с С. Ковалевой, что протест на конференции был связан с глотком свободы после смерти Сталина, большинство из нас не понимало, что происходит. А вот успех предприятия во многом определился этой начинающейся оттепелью).

Физфак замер.

Как я узнал лишь недавно, через полтора месяца после окончания конференции подобное по смыслу письмо было направлено тому же адресату группой ведущих физиков страны - создателей атомного оружия. Слухи о какой-то поддержке проникли в студенческую среду. Весной 1954 г. мы знали почти наверняка, что по нашему письму принято положительное решение, существенно изменился состав парткома факультета, появились новые заместители декана. По-моему, уже в этом семестре Л.Д. Ландау пришел на факультет, и прочитал нам спецкурс Симметрии и законы сохранения. Однако серьезные организационные перемены задерживались. Потом мы решили, что эта задержка не была случайной. Функционеры из ЦК согласились с необходимостью улучшения подготовки необходимых для страны специалистов, но полагали необходимым наказать (хотя и в мягкой форме) зачинщиков. Это были в основном выпускники, и старому - свергнутому - деканату было предоставлено их распределение на работу после окончания.

В итоге в 1954г. на факультет прислали нового декана, в качестве лекторов и организаторов кафедр сюда пришли Л.Д. Ландау, Л.А. Арцимович, М.А. Леонтович, И.Е. Тамм, И.К. Кикоин, И.М. Лифшиц и др., на свою кафедру низких температур вернулся П.Л. Капица, продолжал работать Н.Н. Боголюбов. Впрочем, устоявшийся монолит старого состава сумел быстро вернуть большую часть факультета в прежнее состояние - завода по подготовке кадров без адресата со слабеющим базовым обучением, но с неплохим и - главное - широким набором специальных кафедр.

Осталось сказать несколько слов о последующей активности.

Конечно, участие в этой конференции оставило свой след в самосознании студентов, но и будучи патриотом физфака, я не могу согласиться с оценками С. Ковалевой о том, что именно она определила лидерство физиков в последующей общественной активности. Все перевешивало общее изменение обстановки в стране, связанное с 20 съездом, не специфическое для физфака. Осенью 1956 г. студенческие газеты физфака и мехмата рассказывали правду о событиях в Венгрии и Польше (попытки революций против навязанного режима). Физфаковская газета продержалась немного дольше, поскольку в ее редколлегию был введен сын члена Политбюро Маленков. Почти все остальные авторы этих газет были изгнаны из МГУ. К тому же периоду относится дело историков (и экономистов), некоторые из которых были осуждены, а другие изгнаны из МГУ.

С. Ковалева пишет о целинных отрядах 1958-60 гг., но еще летом 1953 г. (до конференции) студенты нашего курса отправились в колхоз полностью по своей инициативе (только в последующие годы нас стали загонять туда силком). В создании физматшкол в СССР вообще не было студенческой инициативы. Оно было начато в Новосибирске по инициативе Г.И. Будкера (я твердо знаю это, поскольку стоял при истоках процесса). В процессе подготовки соответствующего постановления ЦК инициатива была подхвачена А.Н. Колмогоровым и другими, и в постановление помимо НГУ были включены ФМШ при МГУ, ЛГУ и в Киеве, открытые на полгода позже Новосибирской.

Наконец, если говорить о студенческой самодеятельности (дни Архимеда, оперы), следует вспомнить, что еще в конце 40-х годов на физфаке была поставлена пьеса, в которой выступал декан "товарищ Монументов" (очевидный А.А. Соколов), и выпускники тех лет считали поэму "Евгений Стромынкин" продолжением этой пьесы. Думается, что эта активность была просто связана с большим числом разносторонне талантливых людей на самом большом факультете МГУ.

Последнее (не очень существенное) замечание касается задач отделения радиофизики. Вопреки мнению С. Ковалевой, задача создания систем автоматического регулирования для ракетной техники еще не стояла серьезно в начале 50-х годов. Главной задачей были радиолокация и создание систем управления зенитным огнем. Наша военная специальность была - ремонт радиолокаторов, и во время военных лагерей после 1955 г. мы проводили по паре недель в частях ПВО, оборонявших Москву. На вооружении в них стояли слегка модифицированные версии поступивших в конце войны американских локаторов SCR584. Необходимо было серьезное обновление этой техники. Не возникало вопроса об управлении ракетами и в период моей работы в НИИ судостроительной промышленности, занимавшемся системами управления зенитным огнем (1957-9).

Обсудить на форуме
researcher@